Irina T. (irater) wrote,
Irina T.
irater

Categories:

Рассказ про Сноу-шоу

Свежеиспеченный опус.
Буду сильно признательна, друзья, за отлавливание блох и конструктивную критику.

И. Терентьева

Кулисыч Федя

Выглядываю вчера из-за вентиляционной решетки, что под потолком в главной гримерке, а там новые гастролеры, стало быть, пожаловали. Галдят, суетятся, коробочки с гримом раскладывают. Костюмы из кофров достают, перетряхивают.
Главный – сразу по осанке видать, уселся в кресле перед зеркалом. Важный такой, носатый, над ушами – будто столетная паутина распушилась. Я просто поразился, как он на моего деда из Брянских лесов похож. Ну вылитый потомок семьи Леших-Шишков.
Пока я диву давался, чутка высунулся, кажись, и рот раззявил. А тот, носатый, как зыркнет в мою сторону огненным глазом. Будто почуял... Я быстренько варежку прихлопнул, шею втянул, а сердце так и заколотилось. Ох, думаю, никак заметил. Ох, непростой человек.
Краем уха слышу:
- А кто у нас дежурит по Кулисычу? Димка, будешь реквизит заряжать, не забудь водочки ему налить, да ломтиком сала накрыть.
Молодой голос хохотнул и отозвался:
- Будет сделано.
Я так и обмер.
Увидел! Ёк-макарёк! И уважил... Водочки! Сладенькой! Мне! И сала!
В растрепанных чувствах уполз к себе в гнездо. Душеньку так и жжет - и стыд, и тревога, и какая-то, не то радость радость, не то... Не знаю, как и сказать-то. Предчувствие?
Решил отлежаться до вечера за старыми декорациями в углу за сценой. А после поглядеть с колосников, на что эти гастролеры горазды.
Да не утерпел, пока они готовились к вечернему показу, краем глазика заглянул за кулисы. Там никак не меньше пятерых техников шуровали. Завпост ихний, с очень задушевным голосом, гутарил все время, не переставая. Иногда и крепким словцом припечатывал, но этак ласково и по делу. Правильный завпост. Люблю таких.
Шустро натащили мешков с бумажными обрезками, пылесосом надули громадные шары, забили ими весь задник. Реквизит распихали, - я такого никогда не видел – стол кривой, что скат крыши у древней избы. Стул такой же кривой. Толстенная веревка с петлей на конце, свят-свят. Ржавая бочка. Муха из тряпок и папье-маше, размером с хорошую корову. Чемодан с клаксоном... В общем, очень подозрительные вещи. Будто натырили не то у психов, не то у колдунов.
Бегали они там долго. Уж и солнце село. Я все ждал, хоботком вертел – не потянет ли сладеньким. Не забудут ли обещанную проставу. Ждал-ждал. Сопел-сопел. Все зря.
Забыли.
Ну уж тогда, думаю, не обессудьте, гостюшки.
Пока у них перед премьерой суета поднялась, я им тихохонько на чайный стол подсунул плошку с семянками. Пусть-тка погрызут, авось и билеты продаваться не станут. У звукового оператора, когда тот от пульта отлучился, переткнул пару-тройку штекерей. В коробке с музыкальными фонограмами перетасовал все записи. Верхний прожектор заклинил, а софит на правом балконе подкоптил, да плюнул на стекло и растер для пущего эффекту.
Подумал я... Подумал... И уволок из под стула один из приготовленных к выступлению носков. Под стеллаж запихал. И тапки им всем перебутырил. А в одну, красную, лохматую, ливанул зеленки из своей маленькой бутылочки. Вот ужо попомнют Кулисыча Федю. Узнают, как старшего в театре не уважать.
Пока на колосниках сидел, все следил, не станет ли кто зря по сцене – без дела топтаться или в калошах попрется. Этому бы я озорнику сразу бы на темной лестнице под ноги бы сунул обломок табуретки. Но не нашлось дураков.
Сбегал, проверил, - а семянки мои не сработали. Уже вывалили их из плошки в мусорное ведро. Знают, видать, что можно в театре, а чего нельзя. Ну да ладно, велю потом паукам все семечки обратно выбрать. Не впервой. Пригодятся для другого раза.
Тем временем, фойе загудело, начало зрителями наполняться. Слышу, в билетной кассе, как в топке, шуруют. В буфете – гомон и звяканье. За сценой, по служебным лестничным переходам: дробный топот – туда-сюда, туда-сюда. На сцене – скрип тросов, опускающих задник. В гримерке, полной артистов, сквозь говор, кто-то орет удалую песню «Эх вдоооооооль по Пииитерскооой!», и хор оглашенным воем подкрикивает. И вдруг поперек всех - вопли благим матом: «Отдавайте, гады, носок!» «Эй, народ! Кто мои тапки упер!?»
Хе-хе. Так. Хорошо.
Кто-кто... Дед Пихто!
Сало-то, небось, сами сжевали. Ни кусочка, ни корочки не оставили. А мне – некося-выкуси, да? Ладно-ладно. Пусть вам еще вместо приличествующих цветов гвоздичек надарят.
Плюнул и пошел. Решил еще лампочку вывернуть перед порогом на служебной лестнице за кулисами. Но не успел. Там уже зарядились актеры – человек шесть или семь. В одинаковых зеленых пальто до пола. Шапки с горизонтальными полями, с них фиолетовая тина свисает. Черные ноги, - не то лыжи, не то лопасти-ласты. А страшные! С черной щетиной и подглазинами, брови – домиком, в зрачках – чертовщинка бесовская. Как есть, не вру, все одинаковые. Ну, правда, кто повыше, кто пониже. У одного из-под тульи рыжий кудрявый клок торчит, у другого глаза раскосые, у третьего, коротышки, в руках - тряпичная селедка. У каждого на лице – красный пористый нос, размером с грушу.
Клоуны, твою мать.
А с другой стороны сцены – стоит наготове их главный. Сам весь в желтом балахоне, в красных лохматых тапках. Носяру свой тоже спрятал под красной грушей. Поправляет, хе-хе, прическу.
Тут и свет погас, и фонограмма грянула (хоть и с промедлением, мне-то понятным).
И спектакль начался.
Я, пока в темноте грохотало, молниеносно вскарабкался по боковой кулисе на колосник, забился там в складки синей ткани.
Оказалось, что это самое безопасное место для просмотра. Понизу напустили столько густого дыму… Весь партер заволокло, как белым туманом на болоте.
Успел заметить, что в зале народу – битком, яблоку упасть негде. Ох, ну надо же, какие мы, скажите пожалуйста!
А как Желтый на сцену кулём вывалился, да на цыпочках задребезжал по сцене, вытягивая за собой длинную веревку, так публика, будто единая утроба, вздохнула и замерла. А Желтый к ним лицом повернулся, и глянул - этаким особым длинным взглядом. Чысто ящур…
И тут я почуял, что - всё. Уже все зрители - его. Сидят, милые, не шелохнутся.
Так, думаю, а ведь Желтый этот – колдун. Самый, что ни на есть. Еще чуть приподнимет веки - и пропадут для каждого смотрящего и суетные его заботы, и этот зал. Останется лишь его колдовской мир на сцене. А заплеванный мной софит, как оказалось, сработал только на пользу атмосфере – своей мрачно-тревожной подсветкой.
Чего там, на сцене, происходило, я, по правде сказать, спервоначалу не очень понял. Началось с того, что Желтый собирался повеситься.
(Хорош клоун!)
Уже надел петлю на шею. Тянул-тянул на себя конец своей веревки, и так и сяк, - замаялся уже. Рванул, чтоб вытянуть ее из-за кулисы, а на другом конце – тоже петля. И тоже натянутая на шею - как отражение - Зеленому. Позырили они друг на друга, - кто кому мерещится. Помахали руками, повертели головами, прошли сквозь друг дружку… И дальше понеслось: из всех углов полезли, как сверчки, зеленые. Деловые, да проказливые. И пляшут, и корчатся. То скучкуются, то вдруг все разом пропадают. И так весь спектакль.
Какие-то пробегающие руки-ноги. Какие-то свистки, танец со стрелами наскрозь желтого тулова, воздушные пузыри. То вдруг проплывет корабль-койка. И мажорная музыка с сияющим светом вдали. То ковыляет злой черный ангел с костылями. То вдруг пронесется на качелях эфемерное создание со шлейфом из блесток, то чудовищная дрозофила треснет Желтому под зад.
То он одинок до смертной тоски, сидит на кривом стуле за кривым столом. Кричит от ужаса и грохается на бок. Но не сдается! И вот опять сидит...
А то вдруг – снова полна горница Зеленых. Чысто - черти из бутылки. И снова песни-пляски, тары-бары.
Желтый уже и метлу взял – погнать их вон и прибраться после бедлама. Да куда там! Паутина, зацепленная ногтем на боковой кулисе, оказалась такой липкой, что и метла, и ноги, и вся фигура запутались в сизых пластах. И с потолка – как ахнет! - будто занавес обрушился – стена седой паутины. Мигом Зеленые затянули ею весь партер и убежали на антракт.
А зрители остались усиленно сучить руками...
Таа-ак, думаю.
Если это только первая половина, то чем они попотчуют зрителей к концу? Зря что ли за кулисами заготовлены все эти чудовищные шары и какая-то штуковина, по виду – вылитая летающая тарелка.
В антракте Зеленые не пошли на отдых. Они выползли в зал, как наваждение для зрителей. Пусть, мол, не думают, что их все это не касается. Сначала охламоны скакали по спинкам кресел и чуть ли по головам. Потом стали поливать всех водой, - каждый Зеленый раскрыл над собой драный зонтик, предварительно надев на штырь зонта перевернутую бутылочку с водой. Со сцены тем временем, стали швыряться охапками бумажного снега, обрушив арт-поготовку на первые ряды партера. Не знаю, нужная ли музыка им аккомпанировала, но получилось так азартно, что я еле усидел.
И вдруг понял, что тоже хочу там повалтузиться в сугробах из бумажного снега. Хочу выскочить у какой-нибудь дамочки из-под стула, сделав страшные глаза, а потом - этак красиво - преподнести случайно уроненную ею на пол сережку… Или сделать пару шагов по сцене след - в след за Желтым, чтобы он не чувствовал себя так одиноко, а знал, что я - тоже тут! Ведь и я понимаю, каково это – быть в страшной тоске.
А вот он, Желтый, небось, не ведает, как тяжело сидеть там, в темноте, и никогда – никогда! – не сметь вылезти перед публикой. И все эти аплодисменты в МОЕМ театре – все им!
Ыыыых! Засвербела у меня вся шкура. Искры побежали. Понял, что не могу больше. Что вот он, мой шанс, мой звездный час. Чего я так долго и так сильно хотел! Пусть теперь казнят меня прочие нечистые.
Под шум и гвалт, спрыгнул с колосников за темные кулисы, встряхнулся, крутанулся и принял облик зеленого чучелка в шляпе с тиной. Уши под тулью запрятал. Хоботок свой надул красной грушей.
И уже не помня себя – как выскочу, как выпрыгну! На сцену! Ааааааа! Сплясал кадриль и - в зал – скок-поскок по спинкам кресел. И замелькали перед глазами – близко-близко разнообразные лица, волосы, плечи. И дух не перевести, - от усердия и оторопи вскарабкался по портьерам вокруг бокового выхода наверх и запрыгнул на балкон. И гоголем этаким, красавцем, по плюшевому барьеру прокатился. Сам замечаю, как к прежним раскатам смеха по залу, прибавились и те, что по мою душу. Восторг так и заливает! Аж замер от счастья на секунду.
И вдруг встретился глазами с ребенком, лет шести, девочкой, сидевшей прямо передо мной. Круглые, огромные глаза с невыразимым ужасом уставились на меня. И видно, что у нее шок, вся побелела. Тонкие черные кудряшки вокруг лба мелко дрожат. Как будто она знает, что я – это я. Кулисыч. Точно почуяла.
Присел я перед ней медленно, поднял к лицу лапу, и прищелкнул, этак, чтоб раздался хрустальный звон, и посыпались перед ее лицом серебряные блестки. Сам пустил из ушей белого дыму, живехонько кувыркнулся вбок, съехал по кабелям от софитов вниз и был таков.
Опамятовался, когда уже свет снова погас перед началом второго действия. Я сам обратно в свой обычный размер ужался, залег под складками основного занавеса, чтоб дух перевести. Только глаз высунул, чтоб поглядеть, как там Желтый.
А тот уже бегает по сцене от одного надувного телефона к другому, сам с собой гутарит, будто мужик, который звонит своей, стало быть, женщине. И она ему тоненько так отвечает.
Оказалась, что мужика-то, Желтого, Асисяем звать. Сам с собой на два голоса поворковал, потом разругался, потом решил в кино вдвоем пойти. Вот он вскочил и кинулся к выходу, чтоб не опоздать, - да так и встал столбом. Куда? Он же один! А женщина его – там, в голове. И в воспоминаниях: про вокзал, перрон, расставание. И такая боль, такое мученье - сидеть ему под снегопадом, влачиться под завыванья вьюги. И совсем не в радость Ее записка в кармане.
А в записке-то, как пить дать – про любовь. Хотя… Спросить бы у Асисяя. Тем временем, он что-то совсем сник.
Пока я задумался, на сцене как-то нехорошо сделалось. Запахло как-то. Заметались все кулисы и задники, завыло, как в пургу…
И тут ка-а-а-к грохнут иерихонские трубы! Да с женским хором и сиреной! Как врубится стосильная световая панель в глаза зрителям! Как рванет дикий вихрь с густыми белыми хлопьями – прямо в зал!
Все зрители, как один, отшатнулись, сощурились, втянули шеи, нагнувшись вперед. Один Асисяй - по центру сцены - подставился буре, распахнул объятья и с каким-то диким восторгом прет навстречу бурану. Я близко видел, как он хохотал. И как грохнулся об земь, и как его занесло целым сугробом, как холмом, а весь зал покрыло ровно, как чысто поле.
Ёк-макарёк!
Убиться можно.
И вдруг дошло. Спектакль-то этот.
Это ж про меня.
Про мои бормотания с самим собой. Про пляски с мышатами да пауками.
Это ж я сам там под сугробом, занесенный снегом, лежу.
Дыхания нет. Окоченел. И не пошевелиться.
Не знаю, сколько времени я, обхватив косматую свою башку, лежал под занавесом. Хорошо, что его не сдвигали, не поднимали. Сквозь звон и гул в голове, я понял, что уже все овации отгремели, все поклоны закончились, что Асисяй и некоторые Зеленые сидят на краю сцены, а иные – прямо в зале, среди оставшихся зрителей, которые о чем-то там тихо говорят. Смотрят на клоунов. Сидят со странным видом...
Один Зеленый, добряк и недотепа, как заводной, медленно набирает снег в лопату и тихонько сыпет со сцены на головы стоящих внизу людей.
А они на него смотрят снизу, так... Там в такое в глазах! Как будто он – их любимый герой из сказки. И какой-то мальчик протягивает ему игрушку. А кто-то сует ему в карман конфеты. И кто-то другой гладит его по плечам. А у сидящей поодаль женщины слезы текут.
И тут я вижу, как зрительская любовь начинает переполнять этого Зеленого. Прямо распирает всего. Задохнулся, родимый, лопату бросил и убежал за кулисы. В мою сторону. Вижу, трясет всего болезного, и даже слышу, как у него сердце колотится. Присел на ящик, оклемался маненько и побрел к себе в гримерку. Асисяй из зала не уходил, пока последний зритель не распрощался.
Ох, думаю, что ж это, а?
Ить первый раз в моем театре такое.
Утер харю, вздохнул тяжело. Ляд с ней, с водочкой. Прощаю…

Настала ночь, я все сидел, как сыч в гнезде, пяля зенки в кирпичную стену.
Театр опустел, в зале подмели, все за кулисами прибрали, свет на сцене погасили. Тихо. На душе – как заснеженное поле. В голове осколками вспыхивают сцены из спектакля. Как я лихо проскакал перед людьми, а никто и не понял, кто я. Кроме девочки. Ну пусть ее… Интересно, другие Зеленые заметили что, али нет?

Вдруг слышу: шаги издалека. Все ближе, ближе... Вот уже по сцене. Синеватый луч от переносного фонаря мелькнул. Я сразу столбиком вытянулся, носом потянул. Вскочил. - Он!
Главный.
Поставил фонарь в железной оплетке на треноге на пол. Сел сбоку на кривой стул. Сидит. Молчит.
Я головой повертел. Тихохонько процокал вдоль старых декораций, выглянул – никого больше нет, кроме Асисяя.
Меня, что ль выманивает?
Пождал, подумал. Дунул в его сторону.
Он чуть распрямился и кивнул в полумрак.
- Выходи, Кулисыч, поговорить надо.
- Об чем таком говорить тебе со мной? – спрашиваю шелестом, чтоб никому, кроме него, не было слыхать. Сам пока хоронюсь.
- Хочу спасибо тебе сказать. За спектакль, который сегодня отыграли под твоей крышей. И за участие. Я ж видел тебя. Какой ты сегодня успех у зала сорвал! Ты, батенька, гениально роль сыграл. У меня глаз-то наметанный. Я сразу вижу, - талант. Самородок.
- Да ладно, чего уж там. Оно, конечно, спасибо на добром слове. – Сам чувствую, у меня острия ушей горячие стали, аж засветились красным.
- Вот хочу спросить. Мне ж талантливые актеры по зарез нужны. А с такими, как у тебя возможностями – и взять больше негде. Поехали с нами, а? Будешь звездой нашего театра. У меня там, далеко, в доме, что на мельнице, ведь тоже есть театральный зал. Я сам заказывал, - хоть небольшой, да очень удобный. Оборудованный, как надо. Ты там ой как был бы нужен. Тебя как зовут?
Я слушал, ушам не верил, молчал, а у самого – ужас что на душе творится.
- Федя, - отвечаю.
- Вместе спектакль с тобой, Федя, поставим. У меня следующая идея-то про Шишка, что в лесу живет.
- Про Шишка? – закричал я и подался вперед. Вылез из-за декораций, вышел перед Асисяем. Он на меня осторожно глянул и воодушевленно так заговорил:
- Да! И про друга его – домового в лесной избушке. И про любовь. Лешачиха там у него или Кикимора… Давай, а? Мне одному все не придумать, не своротить, знаешь ведь, как тяжело спектакль делать. Мне помощь твоя нужна. Подсоби, брат! А на гастроли я тебе самый вместительный чемодан выделю. Хочешь, сундук любой выбирай… Ну? Едем?
И подумал я, что мне теперь, - после всего, - уж если и пропадать, так лучше с музыкой. Очень уж мне неохота было идти под суд Совета Колосничих за свой грех, что на сцену вылез.
Махнул рукой и сказал:
- Только чур я буду играть роль домового. И пусть твоя Лешачиха меня любит. И у нас дуэль. И еще…
- Стой-стой, с сюжетом потом будем разбираться. Главное, что я тебе обещаю – это горячую зрительскую любовь. По рукам?!
Поглядел я на него испытующе, с прищуром. Ухмыльнулся и, спрятав когти, протянул свою лапу.
Он уставился на нее, кривую да черную, пожал и тихо произнес со странною улыбкой:
- Кажись, попался…
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 21 comments